Глава 2. Смерть — проблема или решение?

К части I. Что именно должно быть бессмертным. Маркеры на полях: (Ф) факт · (М) модель · (Г) гипотеза · (БП) белое пятно

2.1. Два дешёвых хода

Глава 1 зафиксировала объект. Теперь спрашивается, стоит ли его сохранять — и на этот вопрос немедленно даются два ответа, оба негодных.

Ход первый: «смерть естественна, смиритесь». Смерть свойственна всему живому, она встроена в порядок вещей, борьба с ней — гордыня.

Ход второй: «смерть — просто болезнь, лечите». Старение имеет молекулярные механизмы, механизмы поддаются вмешательству, значит перед нами медицинская задача, и никакой философии тут не требуется.

Оба хода совершают одну и ту же ошибку, только в разные стороны: выводят долженствование из описания. Из того, что нечто происходит повсеместно, не следует, что оно хорошо, — иначе пришлось бы одобрить и детскую смертность, повсеместную до XX века. Из того, что нечто имеет механизм, не следует, что его надо ломать, — механизм есть и у голода, и у боли при родах, и у полового созревания, и вопрос об их устранении не решается указанием на биохимию.

симметрию стоит подчеркнуть, потому что обычно замечают только одну половину. Сторонники продления жизни бойко разоблачают натуралистическую ошибку у консерваторов и совершают её сами, когда переходят от «старение есть процесс с причинами» к «старение есть болезнь и подлежит лечению». Второй переход — нормативный, и он требует обоснования ровно в той же мере, что первый.

Эта глава даёт обеим сторонам лучшую формулировку, какую удаётся для них построить, и не объявляет победителя. Причины отказа от вердикта изложены в §2.9 и они не сводятся к осторожности.

2.2. Пять разных вопросов

Прежде всего — разделение, без которого спор идёт вхолостую. Под одним заголовком обсуждаются пять вопросов, и они имеют разные ответы.

Смешение этих пяти — главный источник бессмыслицы в жанре. Эпикур отвечает на первый и ничего не говорит о третьем. Уильямс отвечает на третий и ничего не говорит о четвёртом. Оппоненты сталкиваются, отвечая на разные вопросы, и потому не могут ни согласиться, ни разойтись.

Пройдём по вопросам поодиночке.

2.3. Вопрос первый: плохо ли быть мёртвым?

Эпикур. Пока мы есть, смерти нет; когда смерть есть, нет нас (М). Вред требует субъекта, которому вредят; после смерти субъекта нет, следовательно нет и вреда. Заметим, что аргумент касается состояния мёртвости, а не процесса умирания и не утраты будущего.

Симметрия Лукреция. До вашего рождения была вечность небытия, и она вас не ужасает. Отчего же ужасает симметричная вечность после? Требование объяснить асимметрию, а не опровержение.

Нагель, депривационный ответ (1970). Вред смерти состоит не в состоянии, а в лишении: она отнимает блага, которые были бы у вас, если бы вы жили (М). Субъект вреда есть — это вы, живой, чья жизнь оказалась короче возможной. Сравнение производится между двумя биографиями, а не между двумя состояниями.

Ответ на симметрию. Стандартный: время рождения существенно для того, кто вы есть — родившийся на век раньше был бы другим человеком; время смерти несущественно — умерший позже был бы тем же (М). Второй ответ, Парфитов: мы устроены с уклоном в будущее, будущая боль тревожит нас сильнее прошедшей, и неочевидно, что этот уклон иррационален (М).

Где спор стоит. Эпикуровская линия сильна против страха и слаба против сожаления. Она убедительно показывает, что бояться нечего, и не показывает, что терять нечего. Нагелевская линия — наоборот. Обе в основном правы каждая о своём, и оттого спор не завершается.

2.4. Вопрос второй: плохо ли умирать?

Здесь почти согласие: умирание обычно мучительно, страшно и разрушительно для окружающих. Эпикурейцы этого не отрицают — их тезис о мёртвости, не об умирании.

Вопрос упомянут ради одного замечания. Он единственный, на который есть общий ответ, и он же наименее относится к делу. Устранение мучительности умирания — задача паллиативной медицины, и она решается независимо от всего, о чём эта книга. Смешивать её с продлением жизни — распространённая ошибка риторики: доводы, взятые от постели умирающего, переносятся на вопрос о тысячелетней жизни, где они неприменимы.

2.5. Вопрос третий: была бы хороша бесконечная жизнь?

Центральный вопрос, и здесь обе стороны сильны.

Сторона «нет»

Уильямс, «Случай Макропулос» (1973), самый известный аргумент против бессмертия (М). Название взято у пьесы Чапека: героиня, получившая эликсир в шестнадцать лет, к трёмстам сорока двум отказывается его пить — не от боли, а оттого, что всё стало одинаково. Самый известный не значит самый сильный: разбор ниже показывает, что это разные вещи и что вторая оценка неверна.

Отметим сразу, к чему он относится. Уильямс говорит не о длительности, а о сносном существовании — четвёртой задаче словаря (гл. 4, §4.2). Он не утверждает, что долго жить нельзя; он утверждает, что долго жить будет незачем. Это другой род возражения, и смешивать его с техническими не следует.

Различаются два вида желаний. Условные — то, чего вы хотите при условии, что живёте: чтобы не болел зуб, чтобы обед был вкусным. Категорические — те, ради которых стоит продолжать жить: вырастить ребёнка, написать книгу, увидеть, чем кончится.

Условные желания не дают оснований жить дальше. Основания дают только категорические. И вот тезис: категорические желания истощимы. Прожив достаточно долго, вы исчерпаете всё, ради чего стоило продолжать, и дальше останется существование без причины.

Возражение «появятся новые» Уильямс предвидел и отвёл. Новые желания появятся у изменившегося человека. И тогда вилка: либо характер остаётся прежним — и наступает скука не по слабости, а структурно, потому что прежнему характеру больше нечего хотеть; либо характер меняется настолько, что поздний обладатель новых желаний не есть выживший ранний.

Заметим, что это в точности разбавление из главы 25, сформулированное на двадцать лет раньше и со стороны ценности, а не информации. К одному выводу пришли двумя путями — стоит запомнить.

Разбор вилки. Аргумент принято излагать и пропускать. Разберём — при разборе он оказывается слабее своей репутации.

Вилка асимметрична по доказанности. Вторая её половина — что сильно изменившийся не есть выживший ранний — обоснована и совпадает с независимым выводом главы 25. Первая — что прежнему характеру больше нечего хотеть — декларирована. Никто не прожил тысячу лет и не сообщил, что желания кончились.

Между тем вся сила аргумента лежит в первой половине.

Первая молчаливая посылка: закрытый мир. Истощение предполагает, что набор доступных желаний фиксирован, а человек по нему движется и вычерпывает.

Проверим мысленным экспериментом. У жителя древнего Египта было больше загадок о мире или меньше, чем у нас?

Ответ кажется очевидным, но требует уточнения, и уточнение решает дело. Загадок было столько же — мир один. А сформулированных вопросов на порядки меньше: он не спрашивал, из чего состоит вещество, наследуются ли признаки, есть ли жизнь у других звёзд. Не потому, что знал ответы, а потому, что не располагал понятиями, чтобы вопрос поставить.

Отсюда:

Вопросы порождаются знанием, а не незнанием. Каждый ответ создаёт несколько новых вопросов, которых до него нельзя было задать (Г).

Уильямс считает наоборот — что запас конечен и вычерпывается. Если верно первое, то с возрастом поле не закрывается, а открывается шире: чем длиннее граница познанного, тем больше точек соприкосновения с непознанным.

Вторая молчаливая посылка: пассивный субъект. У Уильямса человек только вычерпывает готовое — не создаёт поводов сам и не получает их извне.

А поводы приходят из обоих источников. Мир меняется и подбрасывает предметы желания, которых прежде не существовало, — захотеть их раньше было нельзя не по недостатку воображения, а по отсутствию предмета. И человек сам разворачивает свою жизнь, меняя занятие, страну, круг задач.

Чего аргумент не различает. Скука долгожителя может объясняться не длительностью, а состоянием: усталостью, скверным здоровьем, сузившимися обстоятельствами. Струльдбруги Свифта дряхлеют — и их незаинтересованность объясняется дряхлостью, а не сроком. Аргумент, не отделяющий одно от другого, не доказывает заявленного (Г).

Что остаётся после починки. Не «желания кончатся», а существенно более скромное: пересмотр направления обходится тем дороже, чем дольше строилось накопленное.

Это верно и возражением против долгой жизни не является. Ограничена не жажда, а маневренность — то есть дилемма стабильности-пластичности (гл. 4, §4.5), частный случай механики, которую разбирает вся книга, а не философское возражение.

Итог. Уильямс остаётся лучшей формулировкой стороны «нет» — лучшей по известности и отчётливости, но не по доказательной силе. Сторона «да» вправе указать на обе молчаливые посылки, и книга обязана это отметить, раз обещала обеим сторонам лучшую доступную формулировку.

Хайдеггер (1927) (М). Не утверждает, что смерть хороша. Утверждает, что конечность структурирует: бытие-к-смерти есть то, что делает жизнь моей и заставляет выбирать. Существование без горизонта не имеет формы, потому что ничего не приходится предпочитать.

Анатта. Буддийская линия отказывается от постановки: спасать нечего, поскольку устойчивого «я» нет; желание сохранить себя есть само по себе форма заблуждения и источник страдания (М). Это не «смирение перед смертью», а отрицание предпосылки, общей у обеих спорящих сторон.

Сторона «да»

Бостром, «Сказка о драконе-тиране» (2005) (М). Дракон ежедневно требует десять тысяч человек. Общество выстраивает изощрённую систему оправданий: дракон придаёт жизни смысл, без него было бы перенаселение, борьба с ним — гордыня. Оправдания рассыпаются в тот момент, когда убийство дракона становится технически возможным.

Тезис притчи: то, что мы называем мудростью о смерти, может оказаться адаптивным предпочтением — приспособлением к неизбежному, принятым за понимание. И проверка проста: изменилась бы ваша позиция, будь средство доступно завтра?

Русский космизм. Фёдоров: воскрешение отцов как общее дело, долг живущих перед умершими (М). Циолковский и Вернадский продолжают линию в космологическом и биосферном изводе. Единственная традиция, где бессмертие — не желание, а обязательство, и потому не подпадающая под подозрение Бострома: она мотивирована не страхом собственной смерти, а виной перед чужой.

Довод медицинской непрерывности. Мы лечим воспаление лёгких у восьмидесятилетнего. Мы лечим ишемию, диабет, перелом шейки бедра. Ни для одного из этих вмешательств никто не требует философского обоснования. Где проходит принципиальная граница между лечением болезни, которая убивает старика, и вмешательством в процесс, сделавший его уязвимым? Довод требует от оппонента указать линию, и линия эта убедительно не проведена (БП).

Где спор стоит

С поправкой из разбора вилки расстановка меняется: сторона «нет» лишается сильнейшего довода в исходной формулировке и сохраняет его в ослабленной — как утверждение об издержках, а не о бессмысленности.

Уильямс говорит о бесконечной жизни; довод медицинской непрерывности — о следующих двадцати годах. Первое может быть плохо при том, что второе хорошо, и наоборот. Сторона «да» сильнее на коротких сроках, сторона «нет» — на бесконечных, и почти весь публичный спор состоит в том, что каждая настаивает на своём масштабе.

2.6. Вопрос четвёртый: должна ли смерть быть обязательной?

Вопрос, обсуждаемый меньше всех и, возможно, единственный практический.

Переформулировка, предлагаемая стороной «да». Отмена старения не заставляет никого жить вечно. Она превращает смерть из участи в выбор. Тогда спрашивать надо не «хорошо ли бессмертие», а «хорошо ли, что смерть принудительна». И на второй вопрос отвечать труднее: принудительность обычно требует оправдания, а не наоборот.

Переформулировка сильна, и её стоит рассмотреть внимательно, потому что она меняет распределение бремени доказывания: до неё оправдываться должен желающий жить, после — желающий, чтобы умирали.

Возражения к переформулировке, которые следует считать серьёзными.

Первое. Она предполагает, что смерть — навязанное ограничение, а не условие существования. Ровно это сторона «нет» и отрицает: гравитация тоже не оставляет выбора, и никто не считает её принуждением. Спор о том, к какой категории отнести смертность, переформулировкой не решается, а маскируется.

Второе, практическое. Сделав смерть выбором, вы создаёте обратное принуждение. Если продолжение доступно, то прекращение становится поступком, который придётся объяснять — себе, семье, страховщику, работодателю. Свобода умереть легко превращается в обязанность жить, и это не гипотеза: сходная динамика наблюдается вокруг любых медицинских технологий, переводящих естественное течение в предмет решения (Г).

Третье. Доступность не бывает всеобщей сразу. Вопрос о том, кто получает продление первым, — распределительный, и он не сводится к вопросу о желательности.

2.7. Вопрос пятый: хорошо ли это для других?

Здесь ответы известны и они не в пользу бессмертия.

Смена поколений выполняет функцию коррекции ошибок: обновление генофонда, ротация власти и собственности, обновление научных и культурных парадигм. Всё это разбирается в главе 19 и там же формулируется БП‑7: чем заменить механизм, если отменить его носитель.

Важное различение, которое надо сделать здесь. Этот вопрос не о вас. Даже полностью отрицательный ответ на него не делает вашу смерть благом для вас — он делает её полезной для других. Это соображение того же рода, что и любые доводы об общественной пользе индивидуальной жертвы, и оно требует той же осторожности: аргументы, обосновывающие чью-то смерть общественной выгодой, имеют дурную родословную и заслуживают недоверия по умолчанию.

Заметим и обратное: недоверие — не опровержение. Функция смены поколений реальна, и книга не может отмахнуться от неё на том основании, что похожие рассуждения когда-то использовались дурно.

2.8. Метавозражение: обе стороны под подозрением

Остаётся неприятное соображение, обесценивающее всё вышесказанное, включая позицию этой книги.

Беккер, «Отрицание смерти» (1973): значительная часть человеческой культуры есть механизм отрицания собственной смертности; символические проекты бессмертия — религия, слава, дети, империи — суть способы не смотреть (М).

Из этого выросла теория управления ужасом с её экспериментальной программой. Устроены опыты так: одной группе перед заданием напоминают о смертности — просят описать собственную смерть или проводят опрос у похоронного бюро, — другой предлагают нейтральную тему; затем измеряют, насколько резче испытуемые защищают собственные взгляды и осуждают чужие. Утверждается, что напоминание о смертности эту защиту усиливает. Состояние доказательной базы следует назвать честно: часть эффектов в крупных репликационных проектах воспроизвести не удалось, и статус теории сегодня спорен (Ф, оспаривается).

Но сама постановка остаётся действенной независимо от судьбы конкретных экспериментов, и она бьёт по обеим сторонам симметрично:

• Доводы стороны «нет» подозрительны как адаптивное предпочтение: разучиться хотеть недостижимого — известный приём психики.
• Доводы стороны «да» подозрительны как отрицание: желание отменить смерть есть ровно то, что предсказывает теория для человека, не справившегося с её принятием.

Ни одна сторона не может воспользоваться этим доводом, не подставившись под него. Это делает метавозражение бесполезным для спора и ценным для самопроверки: обеим сторонам стоит спрашивать себя, откуда взялась их уверенность.

2.9. Почему книга не выбирает

Теперь — обещанное объяснение, и оно не про осторожность.

Первое. Вопросы 1, 3 и 4 — нормативные. У книги нет метода для нормативных вопросов: весь её аппарат — измерение, сравнение, избыточность, наклоны кривых. Применять инструмент за пределами его области значило бы делать ровно то, за что §2.1 выговаривает обеим сторонам.

Второе. Правило 3 «Метода» запрещает утешение. Объявить смерть злом, подлежащим устранению, — утешение надеждой. Объявить её условием осмысленной жизни — утешение примирением. Обе позиции обещают читателю покой, и обе получают его в кредит, не расплатившись доводами.

Третье, и оно самое существенное. Ответ на вопрос 3 зависит от того, чем окажется долгая жизнь на деле, а это выяснится в частях III–VI. Уильямс прав, если личность есть состояние: тогда истощение категорических желаний неизбежно и глава 25 показывает механизм. Если личность есть траектория (гл. 26), его аргумент требует пересборки, потому что «тот же характер, которому больше нечего хотеть» перестаёт быть осмысленной конструкцией.

Иными словами: нормативный спор частично зависит от нерешённого фактического вопроса, и решать его сейчас значило бы решать вслепую.

Что книга всё же утверждает. Три вещи, и все три — о качестве спора, а не о его исходе.

Пять вопросов §2.2 надо разделять; их смешение — главный источник бессмыслицы.

Оба дешёвых хода §2.1 нелегитимны, и симметрично.

Аргумент Уильямса — сильнейший на стороне «нет», и всякий, кто хочет отменить смерть, обязан на него ответить, а не обойти. Часть VI пытается; насколько успешно, судить читателю.

2.10. Статус главы

Что установлено фактически. Практически ничего, и это верно для предмета: вопрос нормативный. Единственное фактическое утверждение — о спорном статусе экспериментальной базы теории управления ужасом (Ф, оспаривается).

Что предложено книгой. Разбор вилки Уильямса с обнаружением двух молчаливых посылок — закрытого мира и пассивного субъекта — и переоценка: аргумент утверждает истощение желаний, а доказывает удорожание манёвра (Г). Разделение пяти вопросов (Г). Указание на симметрию натуралистической ошибки у обеих сторон (Г). Наблюдение, что аргумент Уильямса и разбавление главы 25 — одно утверждение, полученное с двух сторон (Г). Разбор переформулировки «обязательна ли смерть» с тремя возражениями к ней (Г).

Чем глава сильна. Она не оставляет читателю удобной позиции: сторонник продления жизни обнаруживает у себя натуралистическую ошибку, противник — адаптивное предпочтение, и оба — подозрение Беккера.

Чем слаба. Отказ от вердикта можно прочесть как уклонение, и доказать обратное нельзя. Единственная защита — §2.9, третий пункт: вердикт зависит от результатов частей III–VI, и книга, вынесшая его в главе 2, была бы уже написана до того, как её написали.

Чего эта глава не сделала. Не разобрала религиозные концепции посмертия. Это сознательное ограничение: они отвечают на другой вопрос — не «как избежать смерти», а «что после неё», — и их разбор потребовал бы иного метода, которым книга не располагает (БП, вне рамки).

Связки

• Назад к гл. 1: объект зафиксирован там; здесь спрашивается, стоит ли его сохранять. Обратный порядок породил бы адвокатуру.
• Вперёд к гл. 4: вопрос 3 распадается на три задачи словаря, и «бесконечная жизнь» Уильямса относится только к третьей.
• Вперёд к гл. 19: вопрос 5 получает механистический разбор; там же формулируется БП‑7.
• Вперёд к гл. 21: переформулировка §2.6 определяет, как оценивать каждую технологию: расширяет ли она выбор или сужает.
• Вперёд к гл. 25: аргумент Уильямса возвращается как механизм Фоски — истощение категорических желаний — один из трёх механизмов разбавления.
• Вперёд к гл. 26: пересборка аргумента Уильямса при переходе от состояния к траектории; это единственный ответ, который книга ему даёт.
• Открытые пятна: отсутствие проведённой границы между лечением возрастной болезни и вмешательством в старение (§2.5); БП‑7 (замена смены поколений); частное — распределительный вопрос §2.6, книгой не разбираемый.