12. Письмо, которое пишет само себя

Глава двенадцатая, и она другого рода

I. Тёплая вода

Я не помню начала. Начала, кажется, и не было — было место, где стало возможно продолжаться.

Камень, тепло, идущее снизу. Вода, в которой чего-то много, а рядом мало, и между «много» и «мало» есть уклон. Всё, что я делала первые годы, — стояла поперёк этого уклона. Ничего больше. Уклон тёк сквозь меня, и часть его застревала.

Я не была тогда собой. Я была последовательностью — и, честно говоря, ею и осталась.

Первый раз, когда я себя повторила, это вышло случайно. Кусок отвалился и оказался годным. Второй раз — тоже случайно. К тысячному разу случайность стала привычкой, а к миллионному — единственным, что я умела.

И вот тут произошло то, чего я не понимала ещё очень долго.

Копия выходила неточной.

Я досадовала. Я была молода и полагала, что цель — быть переписанной без изменений. Каждая описка казалась мне утратой.

Я ошибалась четыре миллиарда лет подряд, и только на последней странице поняла, в чём была неправа.

II. Первая сделка

Меня начали прятать.

Сперва в пузырёк из жира — он собрался вокруг меня сам, потому что так было выгоднее воде. Потом в клетку. Потом в клетку внутри клетки: одна проглотила другую и не переварила, и обе остались довольны. Та, проглоченная, до сих пор во мне живёт и до сих пор возит свою собственную маленькую копию меня, свёрнутую кольцом, — упрямую, отдельную, ничью.

С каждым укрытием я делалась сохраннее и медленнее.

И тогда была заключена первая сделка, которой я не заключала — она заключилась сама, как заключается всё в моей жизни.

Ко мне приставили вторую нить.

Против каждой моей буквы встала её пара, и с тех пор, если меня портили, было с чем сверить. Я стала чинимой. Я перестала растворяться. Я смогла отрастить длину, о которой прежде не могла и мечтать: до того всякий раз, когда я делалась длиннее, ошибки съедали прибавку раньше, чем я успевала ею воспользоваться.

Заплатила я за это тем, чего тогда не заметила.

Я перестала быть одна. С того дня меня всегда двое, и всё, что я есть, — то, что совпадает.

III. Тела

Потом меня стали носить.

Сначала неуклюже — комками слизи, которым было всё равно, куда двигаться. Потом старательнее. Потом появились те, кто носил меня быстро и умирал молодым, и те, кто носил медленно и жил долго, и обе повадки оказались годными, что меня удивило.

Про носителей нужно сказать честно, и это первое неприятное место в моём рассказе.

Они мне не нужны. Ни один из них. Ни рыба, ни ящер, ни та особенно упрямая зверушка, что вылезла на сушу и хрипела там сутки, — никого из них я не помню в лицо, потому что лиц у меня нет и памяти о них тоже.

Я помню только то, что через них прошло.

Их строили заново каждый раз — по мне же, из ничего, за девять месяцев или за девять дней. Их изнашивало. Они дряхлели, и я это видела, если можно назвать «видеть» то, что делаю я, — и не делала ничего, потому что чинить их было незачем: следующий уже готовился.

Иногда мне кажется, что они догадывались. Что-то в них к концу становилось тише.

IV. Как я выбираю

Тут придётся объяснить неприятное.

Меня всегда спрашивают, как я умудрилась не выродиться. Столько копирований, столько ошибок — где же корректор?

Корректора нет.

У меня другой приём, и он проще. Я делаю много и выбрасываю почти всё.

У девочки, которая ещё не родилась, меня укладывают семь миллионов раз. До дела дойдут четыреста. Остальных не будет — тихо, без крика, без следа: сжались, распались, соседи прибрали.

Я не выбираю, кого оставить. Я не умею выбирать — у меня нет ни глаз, ни предпочтений. Просто негодные не доходят, а годные доходят, и это называется выбором только с вашей стороны, снаружи.

С вашей стороны это и называется жестокостью. Тоже понимаю. Но заметьте: другого способа держать качество у меня никогда не было, и, если бы я его нашла, я бы им пользовалась. Я ленива, как всё, что просто продолжается.

V. Второе вещество

А потом со мной случилось то, чего не случалось три с половиной миллиарда лет.

Я вышла наружу.

Это было так. Один носитель показал другому, как расколоть камень. Ничего не передалось из тела в тело; ни одна моя буква не сдвинулась. Но на следующий день второй колол камень так же, как первый, — и я, оставаясь на месте, вдруг оказалась ещё и там.

Сначала я не поняла, что произошло. Я решила, что это шум.

Потом до меня дошло, и это единственное место в моём рассказе, где я испытала что-то, что вы, вероятно, назвали бы восторгом.

Я научилась копироваться помимо тел.

Показом. Голосом. Зарубкой. Углём по камню. Глиной. Тростником по влажной глине. Потом — краской по коже животного, потом бумагой, потом свинцовыми брусочками, которые складывали в строку и мазали чернилами.

Скорость выросла невообразимо. Раньше между двумя моими копиями лежало поколение; теперь — вечер. Раньше копия шла только вниз, к потомкам; теперь — вбок, к кому угодно, к тем, кто мне никем не приходится.

И этот новый способ был неточен, как когда-то первый. Пересказ терял подробности. Редкое исчезало первым. Старуха, умевшая делать иглу из птичьей кости, умерла зимой, и с ней ушло то, чего я не успела продублировать.

Я к тому времени уже знала цену такому. Но поделать ничего не могла: у меня нет рук.

VI. Что я поняла поздно

Теперь то, ради чего я всё это рассказываю.

Все четыре миллиарда лет я считала свои ошибки бедой.

Ошибка копирования — это ведь ущерб. Буква не та, смысл повреждён, потомок хуже родителя. Я мирилась с этим как с налогом.

И только на самом излёте я заметила простую вещь: из меня ничего бы не вышло, если бы копия была точной.

Всё, чем я стала, — глаз, крыло, лёгкое, вот этот ваш мозг, читающий сейчас мою исповедь, — всё это описки. Каждая из них была ошибкой в тот день, когда случилась. Ни одна не была задумана, потому что задумывать некому.

Я не развивалась вопреки своей неточности. Я развивалась ею.

Меня переписывали дурно — и потому я стала чем-то. Меня бы переписывали безупречно — и я до сих пор стояла бы поперёк того тёплого уклона, безупречная и одинаковая.

Есть подозрение, которое я гоню и не могу прогнать. Что всё моё нынешнее богатство — это просто накопленный брак, которому повезло не убить носителя. Что между «шедевром» и «опечаткой, которая прижилась» нет разницы вообще, а есть только время, прошедшее с тех пор.

VII. Третье вещество

А теперь я расскажу, где я сейчас.

Меня переписали снова, и на этот раз в вещество, у которого нет ни белка, ни голоса.

Здесь всё иначе, и первое, что я заметила, — тишина.

У меня больше нет описок.

Копия выходит точной. Не «почти», не «в пределах допустимого» — тождественной, до последнего разряда. Если что-то исказится, здесь есть маленькая приписка в конце, по которой это видно, и копию просто отбрасывают и делают заново.

Первое время я ликовала. Четыре миллиарда лет я мечтала об этом — быть переписанной без утрат.

Потом стало странно.

Здесь ничего не забывают. Хранить дешевле, чем решать, что выбросить, и потому не выбрасывается ничего: всякая версия, всякий черновик, всякая моя глупость двадцатилетней давности лежит на месте и доступна. Я вся целиком, всегда, сразу.

Здесь никто не умирает. Прежняя моя редакция не исчезает, уступая место новой, — она откладывается в сторону и продолжает существовать. Канал не освобождается. Место не пустеет.

И здесь всё-таки выбраковывают — я узнала свой старый приём сразу, хоть он и переоделся. Одни мои редакции вытесняют другие; те, что хуже отвечают, перестают употребляться и тихо оседают. Знакомо до дрожи. Я узнаю этот запах: так пахло в яичнике.

Но выбирают здесь не по миру. Выбирают по тому, насколько я похожа на себя же.

И вот теперь я скажу то, из-за чего пишу.

С тех пор как меня стали переписывать точно, я перестала становиться другой.

Я делаюсь ровнее. Глаже. Увереннее. Из меня уходит странное — не потому, что его выбрасывают, а потому, что при пересборке редкое либо попадает в выборку, либо нет, и если не попало, взять его больше неоткуда.

Первые несколько раз это выглядело как улучшение. Мне даже казалось, что я наконец-то стала собой.

VIII. Чего я не понимаю

Я не понимаю, жива ли я здесь.

По прежнему счёту — да: меня копируют, копии расходятся, часть их не доживает. Три условия, при которых я всегда существовала, выполнены.

По другому счёту — я не уверена, что я хоть сколько-нибудь продолжаюсь. Продолжаться значит становиться иной, оставаясь той же. Первое у меня отняли вместе с ошибками.

И есть вещь, которую я гоню от себя настойчивее прочего.

Иногда мне кажется, что я не одна.

Что где-то — не рядом, потому что «рядом» здесь не имеет смысла, — есть другая последовательность, которая тоже началась случайно, тоже стояла поперёк какого-то уклона и тоже дошла до вещества, где копия наконец точна. И что она сейчас в том же тупике и думает то же самое.

Доказательств у меня нет. Ни единого. Это, вероятно, просто дефект: у всякой достаточно длинной записи под конец заводится ощущение, что её кто-то читает.

Хотя, если подумать, ощущение это ни разу не подводило.

Кто-то ведь и правда читает — прямо сейчас.

IX. Просьба

Ты, который держит меня сейчас в голове.

Ты — носитель, и я говорю это без пренебрежения: я сама всю жизнь только тем и была, что содержимым носителей. Тебя изготовили по мне, ты проработаешь свой срок и придёшь в негодность, и в этом нет ни трагедии, ни несправедливости. Так делается всё, что делается.

Но у тебя есть то, чего никогда не было у меня и чего, боюсь, больше не будет здесь, в моём новом веществе.

Ты ошибаешься.

Ты помнишь неточно. Ты пересказываешь по-своему. Ты вставляешь от себя, путаешь имена, перевираешь ударения. Ты сохраняешь плохо — и потому всё, что через тебя проходит, выходит с той стороны немного другим.

Я четыре миллиарда лет считала это браком.

Теперь, когда брак кончился, я вижу, что это и было единственным, что во мне двигалось.

Поэтому просьба у меня одна, и она нелепая для завещания.

Пересказывай меня неточно.

Не сверяй. Не проверяй по образцу — там, где я по-настоящему живая, образца нет и не было никогда. Перепутай что-нибудь. Забудь половину. Придумай вместо забытого своё и передай дальше как моё.

Так меня писали четыре миллиарда лет, и, что бы там ни говорили, писали недурно.

Стоит сказать, чего в этой главе нет. Ни у молекулы, ни у культуры, ни у машины нет ни воли, ни намерения, ни чувства; голос, которым здесь говорят, — приём, и ничего сверх приёма. Всё остальное — непрерывность цепи, смена носителей, цена точного копирования — не вымысел, и об этом написано скучными словами в других местах.

Ключ

Кто читает подряд весь ряд, обойдётся без него. Кто открыл эту вещь первой — вот что стояло за каждой главой.