6. Граница видимости

Глава шестая

Поле

Ночь, начало октября, скошенное поле.

Мышь выходит из норы в третьем часу. Ей около четырёх месяцев, она взрослая, у неё уже был один выводок, и сейчас она бежит к краю поля, где остались зёрна.

Сова идёт над ней на высоте четырёх метров и не издаёт ни звука — у неё передние края маховых перьев с бахромой, гасящей свист воздуха. Мышь не услышит ничего до самого конца, и это не метафора: конструкция крыла именно для того и такая.

Всё заканчивается за половину секунды.

Теперь возьмите мышь того же вида и посадите её в клетку. Корм, вода, температура, никаких сов.

Она проживёт три года.

Разница не в биологии. Обе мыши устроены одинаково, у них один геном и одни ферменты. Разница в том, что у одной есть сова, а у другой нет.

И вот отсюда, из этой разницы, следует почти всё, что нужно знать о том, почему мы стареем.

Кого отбор не видит

Спросим прямо: почему у мыши не отросли механизмы починки получше?

Ответ такой. Чтобы отбор что-то улучшил, улучшение должно сказаться на числе потомков. Другого способа у него нет: он не хочет, не планирует и не заботится, он просто арифметически подсчитывает, чьих потомков стало больше.

Теперь посчитайте вместе с ним.

Признак, полезный мыши в возрасте двух лет, проявляется у ничтожной доли мышей — почти все не доживают. Значит, разница в числе потомков между «с признаком» и «без признака» практически нулевая.

Отбор такого различия не различает. Не потому, что плох, а потому что различать там нечего.

Это положение было сформулировано в пятидесятые и позже записано строго: чувствительность приспособленности к тому, что происходит с особью, убывает с возрастом и обращается в ноль после окончания размножения.

За этой границей отбор ничего не видит. Не «видит хуже» — не видит вовсе.

И отсюда следует самое неожиданное во всей главе.

У старения нет причины в обычном смысле слова. Есть отсутствие причины не стареть.

Это не поломка — поломка предполагает, что было исправно. И не программа — программа предполагает, что кто-то её написал. Это область, куда не дотянулась настройка.

Наследство, которое никого не смущало

Есть болезнь, которая работает как учебное пособие к сказанному.

Это болезнь Гентингтона. Наследуется она просто: если ген достался от одного из родителей, человек заболеет обязательно. Она смертельна. И она никуда не исчезает из человеческой популяции, хотя отбор, казалось бы, обязан был вымести её начисто.

Не выметает по одной причине: проявляется она обычно после сорока, когда дети уже родились.

С точки зрения арифметики потомков этого гена как будто нет. Он невидим.

Всё, что накапливается за границей видимости, накапливается по той же схеме. Не потому, что вредно и его терпят, а потому, что вреда никто не считает.

Остров без хищников

Если объяснение верно, из него следует проверяемое: уберите хищников — и через много поколений животные должны стареть медленнее. Не потому, что им стало спокойнее, а потому, что граница видимости отодвинулась.

Такую проверку поставила природа.

Есть остров у побережья, отрезанный от материка несколько тысяч лет назад. Наземных хищников на нём нет. И живут там опоссумы — те же самые, что на материке, только их предки попали туда до того, как остров стал островом.

Исследователь провёл там несколько сезонов, ловя, метя и отпуская.

Островные старели медленнее. Позже начинался спад способности приносить потомство. И — что для нас особенно интересно — медленнее шло то самое склеивание волокон, о котором была четвёртая глава.

Прогноз сделан из общего рассуждения. Проверен измерением перемычек в ткани. Сошлось.

Оговорка, которую надо сделать сразу, иначе картина будет глаже, чем она есть. Это прочтение опыта не единственное. Отсутствие хищников меняет не только уровень опасности, но и то, на какой возраст она приходится, — а различить эти две вещи на имеющихся данных нельзя: возрастной разбивки смертности у островных и материковых опоссумов не публиковали. Опыт согласуется с теорией и не является её решающим доказательством.

Фраза, в которой прячется тот, кто отмерял

Теперь про оборот, который вы наверняка слышали, а может, и говорили сами.

«Человек отобран лет на восемьдесят — столько, сколько нужно было, чтобы пережить хищников, голод и болезни, плюс небольшой запас».

Она неверна, и неверна дважды.

Первое: никто ничего не отмерял. Чувствительность обращается в ноль после окончания размножения — а не после того, как некая величина сочтена достаточной. Восемьдесят лет не назначены; это остаток, край области, где отбор ещё различал.

У назначенной величины есть оптимум, цена и запас. У остатка нет ни того, ни другого, ни третьего. Говорить здесь о «запасе» — значит вводить того, кто его отмерял, а его нет.

Второе: рычаг назван не тот. Хищники, голод, эпидемии бьют, вообще говоря, без разбора возраста. А смертность, одинаковая для всех возрастов, границу видимости не сдвигает вовсе — ни в какую сторону.

Это, кстати, объясняет то, что иначе выглядит загадкой. За двадцатый век мы убрали большую часть внешних причин смерти. Средняя продолжительность жизни выросла с сорока семи лет до семидесяти трёх.

А максимальная не сдвинулась.

Убрали хищников — выросло дожитие. Граница осталась на месте.

Восемьдесят лет — не заказ предков, а граница их видимости.

И отсюда следствие, важнее самой формулировки: «отменить старение» не значит «поднять параметр». Поднимать нечего. Величина нигде не записана.

Уточнение, которое пришлось внести

Ходовая версия рассуждения звучит так: чем выше внешняя опасность, тем быстрее вид стареет.

Так вот, в этом виде оно не выводится из теории, и специалисты, работающие с формальной стороной вопроса, отмечают с досадой, что заблуждение искоренить не удаётся.

Значение имеет не уровень опасности, а её возрастная избирательность.

Проверили это на мелких рачках. Взяли хищника, который может проглотить только мелких: для крупной добычи он безопасен, и значит риск с возрастом падает. Ускорения старения не обнаружилось.

А при хищнике, предпочитающем крупных — то есть там, где риск с возрастом растёт, — ускорение наблюдалось.

Итог: там, где опасность растёт с возрастом, старение ускоряется; где убывает — нет; а безразличная к возрасту не меняет ничего.

Правильнее сказать не «предсказание оказалось ложным», а «оно было сформулировано слишком грубо»: в ходовой версии выпал именно тот признак, от которого всё зависит.

Почти вся настоящая смертность в природе, впрочем, относится к первому роду — хищники избирательны, и у человека это видно прямо: смертность от несчастных случаев резко падает после молодости.

Бухгалтерия

Есть и вторая половина ответа, и она про деньги.

Ресурс конечен. Его можно вкладывать в починку тела — в исправление ошибок, замену испорченных белков, борьбу с повреждениями. А можно в потомство. Каждый рубль, вложенный в починку, не вложен в детей.

Посмотрите на нашу мышь глазами бухгалтера. Она с высокой вероятностью не доживёт до осени. Строить тело, рассчитанное на двадцать лет, — деньги на ветер. Выгоднее собрать тело ровно такого качества, чтобы дожить до размножения, а остальное вложить в выводок.

Уровень починки задан не пределом возможностей, а выгодой.

И проверка тут одна из лучших в биологии: у видов, которых трудно съесть, старение обычно медленнее.

Летучие мыши живут в разы дольше наземных зверей того же размера — они летают. Птицы живут дольше млекопитающих. Черепахи — в панцире. Голый землекоп — под землёй, и бьёт все рекорды среди грызунов.

Один и тот же ответ с разных сторон: снизилась вероятность быть съеденным — выгоднее вкладываться в тело.

И оговорка. Прямая проверка этой бухгалтерии на дикой популяции размена не обнаружила, а недавняя работа показывает, что размножение бьёт по самкам сразу, но различимых длящихся последствий не оставляет. Под сомнением не существование выгодного уровня, а прямота размена: у организма нет двух счетов, между которыми делят бюджет, — одни и те же сигнальные пути управляют и ростом, и починкой, и потомством.

Что отсюда следует для нас

Первое. Причин старения много, и они независимы.

Это не наблюдение, а вывод из механизма. Каждый вредный признак, оказавшийся за границей видимости, накапливается сам по себе, не зная о других. Каждая сделка «выигрыш смолоду ценой проигрыша под старость» заключается отдельно.

Теория, объясняющая, откуда взялось старение, предсказывает, что единого корня у него нет. Значит, поиск «главной причины» противоречит лучшему объяснению происхождения самого явления.

Второе. Бесплатного улучшения ждать не приходится.

Нынешнее распределение ресурсов — выгодное. Не для вашего долголетия, а для числа потомков, и при той опасности, при которой вид складывался.

Отсюда прямо: всякое вмешательство, добавляющее ресурс на починку, отнимает его у чего-то другого. Если бы усилить починку можно было даром, отбор давно бы это сделал — у него было четыре миллиарда лет и никакой спешки.

Об этом — следующая глава.

Третье, и оно даёт надежду там, где её обычно не ищут.

Выгодный уровень найден для среды, в которой вид складывался. Наша среда другая: еды слишком много, хищников нет, двигаться почти не нужно.

В условиях, для которых организм не настраивался, бесплатные улучшения возможны — просто потому, что нынешнее состояние не является выгодным ни для чего.

Ещё раз про поле

Вернитесь к сове.

Она не наказание и не зло. Она — та причина, по которой мышь устроена дёшево: строить прочно не имело смысла.

И когда мы забрали сову из своей жизни — вывели инфекции, накормили себя, перестали умирать в родах, — мы не изменили конструкции. Мы всего лишь стали доживать до той её части, которую никто никогда не проектировал, потому что до неё не доживали.

Старость — не поломка организма.

Это часть, до которой раньше не добирались.