8. Ступень, которая отказывается платить

Глава восьмая

Палата

Третий этаж, начало четвёртого утра. В отделении тихо, только ровное шипение аппарата и щелчки насоса, подающего питание.

Человеку в палате семьдесят девять. Он не приходит в сознание уже одиннадцатый день и, по всем оценкам, не придёт. Он не работает и работать не будет. Он не производит ничего и не произведёт.

Возле него в эту минуту заняты четверо. Медсестра меняет положение тела, чтобы не было пролежней. Врач смотрит показатели. Внизу, в аптеке, готовят препараты на утро. За стеной работает лаборатория, где трижды в сутки делают анализы этой крови.

Всё это стоит денег, и деньги эти считаны: столько-то за койко-день, столько-то за препараты, столько-то за смену персонала.

Держат его потому, что он человек, и потому, что оставить его нельзя.

Теперь оглянитесь на всё, о чём была эта книга.

Клетка, накопившая слишком много поломок, запускает самоуничтожение. Из семи миллионов заготовленных яйцеклеток до дела доходят четыреста. Клетки в ткани сравнивают себя с соседями, и уступающие устраняются.

Ни одна ткань не строит больниц для своих клеток.

Ни одна не тратит ресурс на поддержание единицы, которая перестала быть полезной. Такой статьи расходов на нижних этажах нет вовсе.

А на этом — есть, и она огромна. Медицина, скорая помощь, спасательные работы в горах и на воде, паллиативные отделения, пенсии, уход за теми, кто не вернётся.

Человеческий уровень систематически тратит ресурс против собственного механизма выбраковки.

Вывод, который здесь напрашивается и который неверен

Читатель, дошедший до этого места, обычно заключает: человек перестал быть расходным материалом, значит вся эта механика к нему больше не относится.

Заключение преждевременное, и в нём слиты три разных утверждения. Развести их придётся, иначе дальше не пройти.

Первое, описательное. Уровень тратит ресурс против собственной выбраковки. Это факт о поведении, и его можно посчитать: столько-то процентов от общих расходов.

Второе, оценочное. Человек ценит жизнь как таковую и не считает себя расходным материалом. Это факт о нас — о том, что мы думаем, — а не о том, как устроен мир.

Третье, целевое. Человек хочет жить по собственному замыслу: не ветшать, а становиться лучше. Это желание, и оно не является ни фактом, ни механизмом.

Механика отбора отвечает только на первое. О третьем она молчит — и молчит не по недосмотру, а потому, что желание не входит в круг предметов, о которых она вообще что-либо говорит. Спрашивать у неё, чего вам хотеть, — то же, что спрашивать у термодинамики, куда ехать.

Отсюда правило, без которого этот разговор всегда идёт вкось:

Противоречия между желанием и механизмом быть не может. Противоречие возможно между желанием и ценой.

Вот цену и надо искать.

Отказ платить или перенос платежа

Правило выбраковки говорит: там, где чинить нечем, качество держат уничтожением. Человеческая ступень уничтожать свои единицы отказывается.

Значит ли это, что она отменила обмен?

Нет. Она перенесла платёж — и обязана назвать, куда.

Смена поколений выполняла работу, и работа эта вполне определённая. Освобождались места: кафедры, должности, доли собственности, позиции в советах. И обновлялись взгляды: уходили те, чья картина мира сложилась при других данных.

Отказ от выбраковки эту работу не отменяет. Он создаёт долг. Кто-то должен делать её иначе.

Половина долга уже оплачена, и оплачена давно

Хорошая новость в том, что первая часть работы — освобождение мест — не требует ничьей смерти. И общество давно изобрело смерть для того, что само не умирает.

Срок действия патента. Исключительное право живёт двадцать лет и прекращается. Изобретение переходит в общее пользование не потому, что изобретатель умер, а потому, что вышел срок.

Сроки авторского права. Ограничены, пусть и щедро.

Ограничение сроков полномочий. Два срока, и всё. Предельный возраст судей.

Банкротство. Смерть для юридического лица, у которого биологической смерти нет.

Сроки давности. Притязание прекращается по истечении времени независимо от чьей-либо смерти.

Всё это — искусственная смертность, встроенная в правила ровно затем, чтобы освобождать позиции. Не гипотеза, не проект, а работающая технология, известная столетия.

Заметьте, что жертвуется при этом. Не человек, а должность. Условие взаимозаменяемости, на котором держится весь механизм выбраковки, для должности выполняется — она и создана затем, чтобы её занимали разные люди, — и не выполняется для носителя.

Разница огромна, и на ней всё стоит: освобождать позиции, а не устранять людей.

И известно, где эта технология ломается

Правила ротации устанавливают те, кого ротируют.

История знает достаточно случаев, когда ограничение сроков отменяли ровно те, кого оно ограничивало. Смерть тем и хороша как механизм, что с ней нельзя договориться.

Значит, задача не в изобретении замены — замена есть, — а в её защите от отмены. И это задача не биологическая.

А вторая половина не оплачена

Освободить место — половина дела. Вторая половина в том, что человек, лишённый всех должностей, продолжает держать свою картину мира. Он преподаёт, советует, рецензирует, голосует, воспитывает.

И он её не обновит — не полностью.

Обычные объяснения — упрямство, выгода, лень — покрывают часть случаев и не покрывают главного. Главное в том, что убеждения есть накопленная неповторимая информация. Они выстроены долго, связаны между собой, и переписать одно значит пересмотреть многое.

А переписывание накопленного — ровно та операция, которая конкурирует с сохранностью. Это та же беда, с которой мы начали книгу.

Старый человек не обновляет убеждений по той же причине, по какой старое тело не чинится: слишком дорого переписывать накопленное.

И отсюда следует предсказание, самое практическое в этой главе.

Если средства продления жизни замедляют накопление неповторимого, они замедлят и окостенение взглядов. Тогда общество долгожителей не будет иметь этой беды.

А если они сохранят тело, не сохранив пластичности — а именно такой обмен предсказан седьмой главой, — получится худший из возможных исходов: долгоживущие, укоренившиеся в должностях, окостеневшие во взглядах.

Опасно не долголетие само по себе. Опасно расхождение долголетия и способности меняться.

Муравей

Теперь про исключительность, потому что после всего сказанного её хочется объявить.

Идёт бой за термитник. Двух рабочих вытаскивают из свалки: у одной повреждена лапка, у другой рана на брюшке.

Их не бросают. Сородичи несут обеих обратно в гнездо — не оттаскивают в сторону, а именно несут домой. В гнезде раны обрабатывают выделениями желёз, обладающими противомикробным действием.

А у одного вида дело идёт дальше. Если повреждена конечность, её отгрызают — ампутируют, — и после этого раненая выживает примерно в девяти случаях из десяти.

Колония, где отдельную рабочую особь принято считать заведомо расходной, тратит время, вещество и труд на её починку.

Значит, признак не исключителен. Расход ресурса против собственной выбраковки делает не только человек.

Что остаётся человеческого — две вещи, и обе скромнее, чем хотелось бы.

Доля. У муравьёв это часть усилий; у нас — заметная часть общего бюджета.

И различие, которое стоит проверить отдельно. Спасённый муравей возвращается к работе. У человека изрядная доля расхода приходится на тех, кто заведомо не вернётся, — и вот это, кажется, действительно наше.

Кто назначает качество

Есть, впрочем, перемена, которая произошла и которая существеннее доли.

На всех нижних этажах критерий качества не назначался никем. Число потомков — единственная мера, для которой не нужен назначающий: она получается сама из того, что копий больше, чем места.

На человеческой ступени критерий назначается изнутри. Люди объявляют ценным здоровье, знание, привязанность, справедливость — и распределяют ресурс по этому объявлению, а не по числу потомков.

Но здесь книга обязана предъявить неудобство, а не поздравление.

У сообщества нет гарантии связного предпочтения. Это не наблюдение, а доказанное свойство: из людей, чьи предпочтения последовательны, не обязано складываться последовательное предпочтение общности.

Значит, оборот «человечество решило ценить жизнь» не имеет надёжного адресата. Нет того единого, кто решил. Есть множество людей со своими предпочтениями, и равнодействующая может оказаться непоследовательной.

Она и оказывается. Те же общества, что содержат хосписы, ведут войны.

Оговорка, без которой эту главу нельзя печатать

Всё сказанное здесь — описательно.

Функция существует, она измерена, она объясняет наблюдаемое. И из существования функции не следует ничего нормативного.

Из того, что смерть выполняет полезную работу, не следует, что кто-то должен умирать. Ровно так же из того, что эпидемии некогда сдерживали рост населения, не следовало, что не надо изобретать прививки.

Правильная реакция на обнаруженную функцию — искать замену, а не одобрять механизм. Именно этим и стоит заниматься.

И отдельно, потому что это путают чаще всего: довод о пользе смерти для общества не касается вас. Даже будучи полностью верным, он говорит о выгоде для других, а не о благе для умирающего. Это соображение того же рода, что любые рассуждения об общественной пользе чьей-то жертвы, и требует той же осторожности — доводы такого сорта имеют дурную родословную.

Недоверие, впрочем, не есть опровержение. Функция реальна, и отмахнуться от неё на том основании, что похожими рассуждениями когда-то пользовались дурно, нельзя.

Чем это кончается

Вернитесь в палату на третьем этаже.

Работа четверых людей вокруг одного, который не вернётся, — это и есть та статья расходов, которой нет ни на одном нижнем этаже. Отказ выбраковывать, оплаченный из общего бюджета, ежедневно, в каждой стране, где есть больницы.

Ступень не отказалась от обмена. Она сменила валюту: вместо жизней — сроки, правила, записи, ротация.

Успех этой замены не установлен. Места освобождать научились; взгляды обновлять без смены носителей — пока нет.

И остаётся последнее, самое неудобное.

Даже если всё удастся — если тело будет держаться, а места освобождаться правилами, — человек, проживший очень долго, меняется настолько, что от прежнего не остаётся почти ничего.

Смерть при этом не отменяется. Она распределяется. Перестаёт быть событием и становится процессом — растянутым, незаметным и оттого лишённым даже похорон.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. СКОЛЬКО И ЧТО ДАЛЬШЕ